Три свечи

Санкт-Петербург, 1912 год

Князь Александр Сергеевич Ардатов не любил, когда в кабинете горело слишком много света.

Электричество в доме провели ещё четыре года назад, однако здесь он почти им не пользовался. Электрические лампы казались ему безжалостными: они выставляли напоказ пыль на корешках книг, царапины на полированной мебели, морщины на лицах и, что было хуже всего, не оставляли человеку места для недосказанности.

Поэтому по вечерам на письменном столе князя ставили три свечи.

Всегда три.

Две по краям массивного бронзового подсвечника и одну посередине.

В этот вечер они горели особенно ровно.

За окнами мела февральская позёмка. Ветер шёл со стороны Невы и бил в стёкла мелким сухим снегом. Портьеры были задёрнуты, огонь в камине потрескивал, часы над книжным шкафом размеренно отсчитывали секунды.

Ардатов стоял возле письменного стола и слушал, как за закрытой дверью кто-то смеётся.

Гости ещё не разъехались. Это было хорошо. По крайней мере, пока.

Он посмотрел на часы. Двадцать три минуты двенадцатого.

До полуночи оставалось достаточно времени, чтобы сделать то, что он откладывал почти четверть века.

Князь опустился в кресло.

Перед ним лежала раскрытая папка. Всего несколько листов.

Если бы кто-нибудь увидел их сейчас, вряд ли понял бы, почему Александр Сергеевич последние три дня почти не спал. Никаких государственных тайн. Никаких дипломатических шифров. Никаких секретных донесений.

Несколько имён. Дата. Название маленького городка. И короткое собственноручное объяснение князя.

Он перечитал первую страницу.

Потом вторую.

До третьей не дошёл.

Закрыл папку.

— Трус, — произнёс Ардатов вслух.

Слово прозвучало неожиданно громко.

Он поднял голову, словно боялся, что его могли услышать.

Нет.

За дверью всё было спокойно.

Князь улыбнулся.

Удивительно, подумал он. Шестьдесят три года. Чины, ордена, аудиенции, люди, которые встают, когда ты входишь в комнату. И всё равно иногда достаточно одного слова, чтобы снова стать двадцатисемилетним молодым человеком, стоящим ночью перед закрытой дверью.

Ардатов резко поднялся.

Нет. Сегодня он не станет вспоминать. Сегодня всё закончится.

Завтра утром папка окажется там, где должна оказаться.

После этого можно будет спокойно ждать смерти.

На слове «смерть» князь поморщился.

Доктор Рождественский говорил осторожно, выбирая выражения. Врачи вообще любят сложные слова, когда простые кажутся им слишком жестокими.

Несколько месяцев. Может быть, полгода. При благоприятных обстоятельствах — больше.

Ардатов не верил в благоприятные обстоятельства.

Он подошёл к камину и протянул руки к огню. Пальцы почему-то замёрзли. Странно.

В кабинете было тепло. Он несколько раз сжал и разжал ладонь.

Потом почувствовал слабое покалывание под левой лопаткой.

Ардатов замер. Подождал. Прошло.

— Только не сегодня, — пробормотал он.

Вернулся к столу.

На небольшом серебряном подносе возле папки стояли графин с водой и пузырёк лекарства.

Князь посмотрел на него. Сегодня он уже принимал капли. Кажется.

После ужина? Или перед? Он попытался вспомнить.

Обручев рассказывал историю о каком-то австрийском генерале. Мария спорила с Левицким о театре. Андрей был мрачен и почти не разговаривал. Елена улыбалась Арсеньеву, стараясь делать это так, чтобы отец не заметил.

Рождественский сидел слева. Да. Именно тогда князь почувствовал тяжесть в груди.

Доктор наклонился к нему.

Что он сказал? «Вам лучше принять обычное». И Ардатов принял.

Князь нахмурился. Покалывание вернулось. Теперь не под лопаткой. Глубже.

Он сделал вдох. Воздуха оказалось неожиданно мало.

Ардатов медленно опустился в кресло.

Несколько секунд сидел неподвижно.

— Николай Андреевич...

Он произнёс имя почти машинально. Потянулся к шёлковому шнуру звонка.

Рука остановилась в нескольких вершках от него.

Мысль появилась не сразу. Сначала только ощущение. Что-то неправильное.

Ардатов посмотрел на пузырёк. Потом на свою руку. Пальцы слегка дрожали.

Нет. Глупость. Он хорошо знал симптомы своей болезни. Подобное уже случалось.

Правда, не так...

Но ведь Рождественский предупреждал, что приступы могут становиться тяжелее.

Князь всё-таки коснулся шнура. И в этот момент вспомнил вкус. Едва заметный.

Не горечь лекарства — к ней он давно привык.

Что-то другое. На самом краю языка.

Ардатов медленно отвёл руку. Посмотрел на дверь. Теперь смеха не было слышно.

В коридоре кто-то прошёл. Шаги удалились. Князь взял пузырёк. Поднёс к свече.

Обычное коричневое стекло. Обычная этикетка. Он открыл пробку и понюхал.

Ничего.

Ардатов поставил лекарство обратно.

Сердце ударило один раз. Второй. Задержалось. Снова ударило. Князь побледнел.

Впервые за этот вечер ему стало страшно.

Настоящий страх всегда приходит тихо. Без крика. Без паники.

Просто в какой-то момент человек понимает, что следующая минута может не наступить.

Ардатов снова посмотрел на пузырёк. Потом на дверь.

Ему вспомнился разговор, состоявшийся несколько часов назад. Короткий.

Неприятный.

— Вы действительно намерены сделать это завтра?

— Да.

— После стольких лет?

— Именно после стольких лет.

— Вы понимаете, что последует?

— Теперь понимаю.

— Для вас уже ничего.

— Возможно.

— А для других?

Тогда Ардатов не ответил. Сейчас ответ пришёл сам. Для других — всё.

Он закрыл глаза. Перед ним снова появилась ночь двадцатипятилетней давности.

Не целиком. Отрывками. Дым. Лестница. Чужой крик. Рука на дверной ручке.

Человек рядом, повторяющий:

«Не открывай».

И три пламени свечи. Три.

Ардатов распахнул глаза. Свечи перед ним горели ровно.

Левая. Правая. Средняя.

Он смотрел на них дольше, чем требовалось.

Потом тихо произнёс:

— Значит, всё-таки дошло до этого.

Кому были адресованы слова, он и сам не знал.

Ардатов поднялся. Ноги плохо слушались. Пришлось опереться ладонью о стол.

Боль исчезла. Это напугало его больше, чем боль.

Вместо неё появилась тяжесть, будто грудь медленно заполняли мокрым песком.

Он снова посмотрел на звонок.

Позвать слугу? Позвать Рождественского?

Позвать Соболева?

Последняя мысль заставила его выпрямиться.

Дмитрий Петрович. Соболев находился в доме. Ардатов сам пригласил его на сегодняшний ужин. Совпадение?

Князь почти усмехнулся. Нет, разумеется. Никаких совпадений.

Он пригласил следователя по совершенно иной причине. Хотел посоветоваться о том, как передать бумаги так, чтобы после его смерти их невозможно было уничтожить или объявить выдумкой больного старика.

Они должны были поговорить сегодня ночью. После того как разойдутся гости. Не успели.

Ардатов протянул руку к бумаге. Взял перо. Макнул в чернила.

Написать имя было проще всего. Одно имя. Несколько букв. Соболев прочтёт.

Но князь не написал.

Перо зависло над бумагой. Потом медленно опустилось. Чернильная капля расплылась по чистому листу.

Ардатов подумал ещё несколько секунд. Имя ничего не докажет.

А если он ошибается?

Это было хуже всего. Он подозревал. Почти знал.

Но «почти» — самое опасное слово, когда собираешься обвинить человека в убийстве.

Кроме того, в комнате мог первым оказаться именно тот, чьё имя будет написано.

Бумага исчезнет.

Князь отложил перо.

— Думай.

Голос прозвучал слабо.

Ардатов стиснул зубы.

— Думай же.

В молодости ему часто говорили, что он обладает холодным умом. Позже именно это качество сделало его хорошим дипломатом. Даже когда все остальные видели стену, Ардатов искал дверь.

Сейчас дверь тоже существовала.

Нужно было только найти её раньше, чем остановится сердце.

Ардатов закрыл глаза.

Сердце билось неровно. Тяжесть в груди то отступала, то возвращалась, и теперь князь уже не пытался убедить себя, что это обычный приступ.

Он посмотрел на папку.

До утра.

Ему нужно было продержаться всего несколько часов.

Потом бумаги окажутся там, где должны оказаться, и всё, что четверть века существовало лишь в памяти нескольких людей, перестанет зависеть от их желания молчать.

Ардатов снова потянулся к шнуру звонка.

И снова остановился.

В коридоре послышались шаги.

Не торопливые. Не случайные.

Человек шёл прямо к кабинету.

Князь медленно выпрямился в кресле.

Шаги остановились за дверью.

Ардатов перевёл взгляд на три свечи.

Ещё несколько минут назад горели все три.

Теперь средняя была погашена.

Он нахмурился.

На мгновение в его лице появилось не удивление, а узнавание.

Будто тёмный фитиль напомнил ему нечто такое, чего в этой комнате не мог знать никто посторонний.

Ручка двери повернулась.

Ардатов не позвал слугу.

Не позвал доктора.

Только тихо произнёс:

— Значит, всё-таки пришёл.

Дверь открылась.

Князь увидел вошедшего.

И впервые за весь вечер испугался не смерти.